Жизнь замечательных людей

Говорят, он может дать пас микронной точности, если даже разбудить его среди ночи.

- Чепуха, — беспечно отмахивается Зайцев. — Среди ночи меня разбудить невоз­можно…

С Зайцевым надо держать ухо востро — иначе проведет, прикупит, разыграет. Разыгрывать он умеет. Лучше всех в Ленинграде. И в стра­не. И в мире.

Зайцев — разыгрывающий. Есть в волейболе такое амплуа. Игрока это­го плана называют еще связующим, пасовщиком, диспетчером, разводя­щим… Названий много — разыгрывающих мало. Высококлассных — то­го меньше. Таких, как Зайцев, и во­все нет.

Игравшие в волейбол только на пляже или в доме отдыха чрезвычай­но удивятся этому обстоятельству. Кто в цене в «диких» командах? Тот, кто скачет, как горный козел, и может врезать, то бишь перебить мяч через сетку ударом. А подкинуть мяч над сеткой, дать пас — тут много ума и умения не надо, тут сгодится вся­кий, кто ничего другого не может…

Добро, когда так рассуждают ди­летанты, но ведь кому отдают призы лучших игроков и авторитетные жю­ри на крупнейших международных турнирах? Тем же великанам, выма­хивающим по грудь над сеткой… Жю­ри состоит из специалистов, но они учитывают мнение публики, а публи­ку приводят в восторг кинжальные, мортирные, ракетные удары.

В Японии осенью позапрошлого года к Зайцеву пришло наконец пол­ное и безоговорочное признание, о чем напоминает сейчас метровый, золотисто-серебристый кубок. Он стоит у стены в гостиной квартиры Зайцевых на Выборгской набереж­ной. Капитан советской сборной, вто­рично завоевавший Кубок мира, был признан лучшим игроком мирового волейбола. Не лучшим связующим, а самым выдающимся волейболи­стом, независимо от игрового амплуа.

Современный волейбол высшего уровня — игра атлетическая и ско­ростная. В исполнении ведущих на­циональных сборных — России, Бра­зилии, Китая, Кубы, Японии, Поль­ши, Болгарии, США — суператлети­ческая и сверхскоростная. Мяч летит, как из катапульты, со скоростью бо­лее ста километров в час… За матч — он длится по три часа и более — иг­рок выполняет до двухсот прыжков у сетки, а на задней линии все три часа находится в полусогнутом положении, будучи постоянно гото­вым броситься за уходящим в сто­рону мячом, пролететь по воздуху метров пять-шесть и приземлить­ся на жесткий пол… И кому прихо­дится прыгать, летать, падать, сги­баться, разгибаться — не пружинам- акробатам, не аккуратным, с точе­ными фигурками гимнастам, а ат­летам под сто килограммов весом и под два, а то и за два метра ростом! Игровые эпизоды в волейболе чрез­вычайно скоротечны, у волейболи­стов минимум времени на раздумья и выполнение сложнейших техниче­ских приемов, что делает игру им­пульсивной, взрывной, эмоциональ­но насыщенной. При прочих разных достоинствах (рост, сила, прыгу­честь и прочие атлетические стати, техника выполнения падающего уда­ра, блокирования, приема) выигры­вает команда, которая все делает не­ожиданнее и быстрее соперника, ко­торая лучше соображает.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Летом 1869 года, после пя­тилетнего вынужденного пребывания за границей Николай Николаевич Ми­клухо-Маклай вернулся в Петербург. Ему только что исполнилось 23 года, но повидал и пережил он к тому времени уже не­мало. В 1864 году его исключили из Петербургского университета за участие в студенческих волнениях, и юноша уехал в Германию. Учился в Гейдельберге, Лейпциге, окончил медицинский факультет Иенского университета. Он увлекался сравни­тельной анатомией и зоологией, и знаменитый немецкий биолог Э. Геккель взял студента в экспедицию на Канарские острова. Миклухо-Маклай побывал на острове Мадейра, в Ма­рокко, на берегах Красного моря, где изучал морскую фауну. После окон­чания университета тот же Геккель пригласил его ассистентом в Зоологи­ческий музей. Казалось, жизненный путь его определился: работа в музее, лабораторные исследования, анато­мии мозга, со временем — ученая кафедра, кабинетный труд, переме­жающийся научными экспедициями…

Но у молодого Миклухо-Маклая были другие планы и другие понятия о жизненном пути ученого.

В октябре 1869 года совет Русского географического общества обсужда­ет предложенный им проект обшир­ной и многолетней экспедиции на Тихий океан, посвященной исследо­ванию морской фауны, но также физико-географическим, антрополо­гическим и этнографическим воп­росам.

В проекте Миклухо-Маклая даже сейчас, через сто с лишним лет, мно­гое поражает. Прежде всего, его комплексный характер. Ученому уда­лось объединить совершенно разные научные задачи и при этом тщатель­но и широко разработать каждый из разделов проекта. Вопросы для про­граммы предлагались крупнейшими специалистами естествознания. Ака­демик Ф. Брандт, директор Зоологи­ческого музея в Петербурге, рекомен­довал Миклухо-Маклая как талант­ливого, ревностного и деятельного мо­лодого человека; академик К. Бэр от­зывался о нем самым лестным обра­зом и обсуждал с ним детали буду­щих работ в Тихом океане; председа­тель Отделения физической геогра­фии П. П. Семенов, известный пу­тешественник, поддержал Миклухо-Маклая; наконец, сам вице-предсе­датель Общества, знаменитый море­плаватель Ф. П. Литке склонился в пользу проекта. Деятельнейшим об­разом помог Миклухо-Маклаю и уче­ный секретарь Русского географического общества Ф. Р. Остен-Сакен. И все же сомнений было немало.

Наконец проект одобрен, Геогра­фическое общество согласилось по­мочь «всеми зависящими средствами русскому ученому, успевшему уже доказать свой талант и редкую пред­приимчивость». Правда, денег оно дало пока всего 1200 рублей. Путеше­ственнику пришлось самому забо­титься о материальном обеспечении проекта. Зато Общество добилось от военно-морского ведомства согласия безвозмездно доставить Миклухо-Маклая к месту его исследователь­ских работ и обратно на одном из судов Тихоокеанской эскадры. Так он оказался в октябре 1870 года на бор­ту только что вышедшего из капи­тального ремонта винтового девяти- пушечного корвета «Витязь». Корве­ту было предписано идти из Крон­штадта через Магелланов пролив на Тихоокеанскую базу и по пути выса­дить ученого на Новой Гвинее.

Страницы: 1 2 3 4 5 6

Летающие люди

Французского авиатора Губерта Латама называли «королем воздуха». Ведь это он первым осмелился вылетать за пределы аэродрома, пер­вым пытался на аэроплане преодо­леть Ламаншский пролив. Спокойст­вие и невозмутимость Латама были знамениты на весь мир.

В апреле 1910 года стало известно, что прославленный авиатор приезжа­ет в Петербург и собирается совер­шить полет. В русской столице уже побывали его соотечественники, лет­чики Леганье и Гюйо, но полеты их оказались неудачными. Удивительно ли, что 21 апреля на Коломяжском ипподроме, как говорится, яблоку негде было упасть.

Затарахтел мотор, белый, похожий на гигантскую стрекозу аэроплан пробежал немного, и стоп! Лопнула растяжка крыльев. Целый час суети­лись механики вокруг самолета. Вто­рая попытка взлететь, и снова неуда­ча. Лишь на третий раз «птица» под­нялась в воздух, невысоко — метров на десять. С трудом авиатор дотянул до поворота, взял вираж, самолет чиркнул крылом о землю, упал, коле­са его подломились…

Латам, невозмутимый Латам в растерянности стоял у своей иска­леченной «Антуанетт». Под охраной полиции аэроплан потащили в ангар. В тот же вечер «король авиации» уехал из России.

Но прошло всего четыре дня, и пе­тербуржцы увидели настоящие поле ты. Да не одного, а нескольких авиа торов сразу. Состоялась первая в России «неделя авиации» так в то время называли авиационные состязания.

Опять началось «великое пересе­ление» на Коломяжский ипподром. Все спешили посмотреть полеты бель­гийца Христианса, швейцарца Эдмонда, француза Морана, немца Винцирса, первой женщины-авиато- ра француженки де Ларош. Но осо­бое любопытство, конечно, вызывало участие в «неделе» русского летчика Николая Евграфовича Попова.

Попов, поднимаясь на «Райте» — самом трудном в управлении и ка­призном аппарате, буквально чудеса творил. И во время петербуржской «авиационной недели» он летал доль­ше всех, выше всех, красивее всех. Зрители бурно аплодировали своему соотечественнику. Вслед ему неслось громкое «ура!».

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

Николай Николаевич Ка­чалов был моим другом. Мы часто встречались. Его зрелость прошла на моих глазах, а о юности его, о прошлом я знал по рассказам — он был мастер рассказывать. Любая аудитория зами­рала, когда этот пол­ный, представительный и очень кра­сивый человек начинал говорить. Где бы это ни происходило — в институт­ской аудитории, в заводском цехе или в домашнем кабинете ученого, когда он усаживался в свое широкое вер­тящееся и откидывающееся крес­ло, — люди воспринимали рассказы о стекле, как детектив. Впрочем, истории Николая Николаевича каса­лись не только профессии ученого, дела всей его жизни и его преданной любви — стекла, но и самых различ­ных, порой неожиданных вещей. Ка­чалов умел увлеченно и увлекательно говорить о далеком и близком прош­лом, о литературе и театре, о победах советской и мировой науки, музыке, путешествиях и даже… привидениях.

Уходя из жизни, ученые, инжене­ры, мастера оставляют нам свои свершения. Александр Гюстав Эй­фель, использовав для своей выдум­ки 9 тысяч тонн стали, возвел над Парижем свою знаменитую башню, сегодня она — неотъемлемая часть парижского пейзажа. Менделеев соз­дал таблицу химических элементов, и сегодня без нее не обходится ни на­чинающий, ни маститый ученый. По­пов изобрел радио, и оно стало одним из средств нашего духовного про­гресса.

А вот что оставил нам Николай Николаевич Качалов: стекло в наших очках; прозрачность объективов те­лескопов, биноклей, фотоаппаратов; художественное стекло — вазы, бо­калы, сервизы.

Произведения искусства, сделан­ные из стекла, рождаются в Ленин­граде, на бывшей Деминской улице. Только теперь она называется иначе. Когда троллейбусы, автобусы и трамваи двигаются по проспекту Обуховской Обороны, что за бывшей Нев­ской заставой, делают остановку на этой улице, водители говорят в мик­рофон: «Улица профессора Качало­ва». Так почтил Ленинград память своего выдающегося сына.

И еще Качалов оставил книги. Одна маленькая, в потертом пере­плете, с выпадающими страничками, перетянутая аптечной резинкой и сохранившаяся в единственном экземпляре. Это — записная книжка, содержащая множество загадоч­ных пометок. Другая — огромная, объемистая, изданная на меловой бумаге с массой цветных и черно – белых иллюстраций. Она называется «Стекло». В ней можно найти ответы на некоторые загадки записной книжки. Есть, конечно, у Качалова и иные труды — по ним обучаются сту­денты, в них черпают опыт инжене­ры, техники, ученые.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9

В. В. Андреев

В Ленинграде, на Каменном острове, есть старинное деревянное здание с колоннами. Полукруглые окна верхнего этажа, большой открытый балкон наверху… Это здание — театр. Когда-то его так и называли: «Деревянный театр на Каменном». Он долго стоял хмурый, потемневший, но и тогда поражал всех, кто случайно забредал в эти край, красотой своей архитектуры. Таких нарядных больших зданий из дерева в Ленинграде больше и нет. Сегодня, тщательно отреставрированное, похорошевшее, оно отдано ленинградскому радио и телевидению.

…«Остановка Телевизионный театр», — объявляет водитель. Я выхожу из автобуса и медленно иду по дороге, через деревянный мостик… По левую руку — берега реки Крестовки, по правую — выглядывают из зелени деревьев старинные дачи-особнячки, которыми славится Каменный остров.

В ушах начинают звучать мелодии милых, чуть грустных вальсов… Тихо падают первые, еще редкие желтые листья — осень только начинается. В это время Каменный особенно красив. И чем ближе подходишь к деревянному театру, тем сильнее охватывает чувство трепетного волнения. Не только от извечного очарования наступающей осени, не только от тихого кусочка петербургской пригородной старины в таком недалеке от шумного, современного Ленинграда. Я думаю, есть какая-то, почти символическая закономерность в том, что именно здесь, на Каменном, в старинном театре обосновался теперь русский народный оркестр, на репетицию которого я и иду сейчас.

Казалось бы, что общего у аристократического театра в стиле «сельского ампира», у этих особнячков, что принадлежали когда-то петербургской знати — придворной и позже коммерческой, — с простонародными крестьянскими балалайками и домрами, составляющими основу народного оркестра. Какая тут может быть символика? Какая закономерность?..

БАЛАЛАЙКА ВО ФРАКЕ

В конце прошлого века дачная жизнь на Каменном была особенно оживленной. В старинных и новых комфортабельных новейшего стиля «модерн» или «а ля рюс» — дачах дня не проходило без «незатейливых» дачных балов, без любительских спектаклей, без вечера «живых картин», блистающих роскошью как бы «исторических» нарядов Клеопатры или Марии Стюарт… Самые модные знаменитости — отечественные и иностранные — давали концерты в уютных, небольших зальцах особнячков. Здесь отдыхали от строгих правил чопорного петербургского этикета, выдумывали разные забавы, увлекались «экзотическими» зрелищами и встречами…

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

И. А. Дмитриевский

«Я был учителем, наставником и инспектором российской труппы… Не было, да и нет ни единого актера или актрисы, который бы не пользовался, более или менее, моим учением и наставлениями… Не появлялась во время моего правления на театре никакая пьеса, в которой бы я советом или поправкой не участвовал”, — с гордостью писал в 1802 году один из первых корифеев нашей сцены Иван Афанасьевич Дмитревский. И он имел полное право так написать!

Дмитревский прожил долгую и славную жизнь. Был соратником создателя русского театра Федора Григорьевича Волкова. Приняв от Волкова звание Первого российского актера, переиграл в течение полувека почти все главные роли отечественного репертуара. Воспитал не одну плеяду замечательных актеров. Перевел и сочинил около пятидесяти пьес. Был мудрым советчиком и другом всех знаменитых драматургов своего времени. Единственный из актеров, удостоился он звания действительного члена Российской Академии, куда выбирались «знатнейшие и ученейшие в государстве люди».

По широте деятельности, по значению для нашей культуры его можно сравнить лишь с прославленным Михаилом Семеновичем Щепкиным, которому довелось блистательно продолжить традиции, начатые Дмитревским. Современник Щепкина, театрал С. П. Жихарев в своих воспоминаниях писал: «Если Волков заслуживает названия основателя русской сцены, то Дмитревскому принадлежит не менее почетное звание распространителя сценического искусства в России… Он первый подал пример, как должен вести себя настоящий артист и до какой степени уважения может он достигнуть…»

И в то же время как мало известно сейчас о его жизни! Даже о том, когда он родился, долгое время приходилось гадать. Лишь совсем недавно исследователям удалось установить год его рождения: 1736-й. Сценическая же деятельность Дмитревского началась в конце 40-х годов восемнадцатого столетия, когда в России еще не было профессионального отечественного театра, но уже начали давать, от случая к случаю, представления так называемые партикулярные, то есть любительские труппы. Они разыгрывали церковные пьесы, народные сатирические сценки и переделки «гисторических» романов, переведенных с иностранных языков.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7

М. В. Ломоносов

В 1986 году советский народ и все прогрессивное человечество отмечает знаменательную дату: 275 лет со дня рождения великого русского ученого Михаила Васильевича Ломоносова.

У каждого народа есть свои гении, оставившие неизгладимый след в развитии национальной культуры, в науке, в технике. Но нельзя не поражаться, думая о Ломоносове. Его деятельность нерасторжима со своей эпохой, со временем выхода России на международную арену, сначала как достойного партнера западных держав, а потом и как одного из ведущих государств Европы.

Сегодня, из далека пробежавших лет, мы поражаемся, сколь быстро народ полудикой, бездорожной и покрытой дремучими лесами страны воспринял передовую образованность. «Если внимательно посмотреть назад, — писал один из выдающихся советских знатоков научного наследия Ломоносова, академик С. И. Вавилов, — то станет ясным, что многие краеугольные камни успехов нашей науки были заложены в прошлом именно Ломоносовым. Вот почему Ломоносов — знамя нашей культуры, живой образ славного культурного прошлого великой русской науки».

Еще во время первых заграничных поездок возникли у молодого русского царя Петра I мысли об учреждении в России Академии наук. Но как это осуществить? Мало было набрать за границей хороших и знающих людей. Мало было указов об основании школ и о расширении старого «книжного почитания». Чтобы просвещение вошло в плоть и кровь народа, ему нужны свои Коперники и Галилеи, Бэконы, Декарты и Лейбницы. Люди должны не просто освоить основы новых начал, не просто понять их, как понимают чужую речь. Но впитать их органически, «переварить» и переосмыслить. Только тогда на своей национальной основе сможет развиваться дальше культура, понятная широкому кругу современников, развиваться в русле мировой науки.

Приглашенные царем иноземцы в большинстве своем честно выполняли принятые на себя обязанности. Но они были «варягами», наемниками, и трудно ожидать от наемников подвижничества во имя чужого народа и чужой страны. Методы работы пришлых специалистов, результаты, описанные латынью, немецким или французским языками, оставались непонятны большинству русских людей. Даже первые переводы этих работ оказывались не менее темными, чем оригиналы. В русском языке того времени не только отсутствовала терминология, тождественная европейской научной терминологии, не существовало даже самого научно логического строя языка, на котором можно было бы излагать отвлеченные понятия естественных наук. Русские риторы понаторели в богословских спорах, в обличениях и в борьбе против остатков язычества на широких просторах державы, но естественно-научного, точного и конкретного языка выработано не было.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12